Сергей Шнуров: «Буду приспосабливаться»

sergej-shnurov-budu-prisposablivatsja_2
Лидер группы «Ленинград» никогда не считал себя музыкантом и тем не менее выпустил в прошлом году аж три альбома — «Рыбу» с ансамблем, инструментальный «Вечерний Ленинград» и сольный «Лютик», таким образом став одним из самых активных русских музыкантов 2012-го. В новом году Сергей Шнуров по-прежнему занимается любимым делом — поиском и конструированием смыслов. Интервью происходит в питерском ресторане «Кококо», месяц назад открытом женой Шнура Матильдой, которая присутствует при разговоре. 

Шнур: Я буду сырники.

Официант: Сырников нет.

Шнур: Ну и хуй с ними.

— Хотите, я приготовлю? У меня в последнее время хорошо получаются!

— Давайте лучше поговорим. Какой инфоповод?

— COLTA.RU опять открывается. Сайт о культуре.

— А какая сейчас культура? Стас Михайлов, Лепс и Ваенга. Те, чьи концерты больше всего посещают. Если народу дать право выбирать, все захотят читать только о новых детях Ваенги и новых женах Стаса Михайлова.

— Это народные артисты, их зритель в интернете не сидит, он телик смотрит.

— Ошибка большая. Судя по дискуссии, которая выстраивается в интернете, — «Ты ебанько, пошел ты на хуй» — народ как раз и сидит в интернете.

— Вам не кажется, что мата стало слишком много? Раньше — либо шофер матерился, либо интеллигент, сейчас — все подряд. У меня вот под окном студенты сессию обсуждали, про «ебаные диалоги Платона». Даже у студентов теперь дискурс такой.

— Меня здесь больше смущает слово «дискурс». Есть русское слово — разговор, вот и давайте говорить по-русски. Дело в другом. При отсутствии мыслей мат — не вредитель и не помощник. Когда мыслей нет и выражать нечего, разговор сводится к сотрясению воздуха. Как в дискуссионных программах по телевизору — есть ли там мысли? Мыслей нет, есть спор. Задача — риторически обыграть другого человека. Но разговора не получается. И истина в таких спорах не рождается. Потому что никто истину не ищет, у всех своя правда. Нужно разнести два понятия: «правда» и «истина». Сейчас все живут правдой. А истина на хуй никому не нужна.

— А было время, когда была нужна?

— В России, наверное, нет. Но в России, собственно, и философия скудна, вернее, ее никогда и не было. В России истина не интересна, зато интересна правда. Истина еще у Платона и Сократа — это попытка найти вневременное основание бытия. А правда имеет личностный оттенок, правда у каждого своя. В России есть правда, но нет истины. А правды очень много, на мой взгляд. Говорят, что все лгут, но это не так: все выражают собственную правду.

— А где-то в других местах ищут истину?

— В других местах хотя бы размышляют по этому поводу, проблематика стоит. У нас даже проблематики нет. Ответ на знаменитый вопрос «В чем сила?», спизженный Балабановым у Александра Невского, звучит в фильме как «сила в правде». Не в истине, заметьте, а в правде. Правда — это то, что у тебя. Правда общей не бывает. У Александра Невского ответ, кстати, был другой: правда в Боге. У Балабанова Бог исключен из этой истории. И что в результате значит «сила в правде»? Значит, что сила — в твоей собственной уверенности в своей правде.

 Меня что конкретно не устраивает в политической жизни страны? То, что мне вывеску ресторана скололи, сбрасывая снег.

— А какая у вас правда? Взять, например, песню «Москва, почем звонят твои колокола?» С одной стороны, вы вроде смеетесь над правозащитниками и вообще всеми правдорубами; с другой — сами обличаете общественные пороки. Где ваша правда?

— Я вообще стараюсь создавать такие водовороты смыслов, которые бы требовали от каждого человека собственных интерпретаций, доступных ему в силу культурного багажа. Я создаю довольно сложные объекты, они никогда не бывают однозначными. Чем больше значений — тем лучше. И я никого не обличаю. Это сон. Не знаю, насколько он пророческий, бывают сны вовсе пустые. Сон значит наваждение: но в этом наваждении выражается русское бессознательное «гори все огнем».

— Не все, а Москва.

— Москва — наше все. Вспомните Лермонтова. До этой песни я сочинил такое стихотворение: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?» — «Недаром».

— Насколько я понимаю про вашу правду — она не окрашена социально, не протестна. И вообще вы против того, чтобы говорить о политике в искусстве.

— Искусство, исследующее проблемы бытия, не может быть протестным в принципе. Именно политически протестным, я имею в виду. На мой взгляд, это очень мелко. Все вопросы сути находятся вне политики. Потому что политика есть отвлечение людей от настоящих, серьезных мыслей. Политика — это фикция. Политики не занимаются вопросами добра и зла: они же все за добро. Не было ни одного политика, включая Гитлера, который декларировал, что борется за зло, — он тоже выступал за добро. И у него была тоже своя правда.

— Но при этом по-человечески вы испытываете какие-то эмоции, наблюдая за происходящим в стране?

— Мне кажется, что очень много сил и времени тратится на пустое. В последний раз я голосовал в 96-м году, и я изначально понимаю, что фокус с выборами — наебка. Бывает красивая наебка, бывает некрасивая — это все равно наебка. А ты идешь на площадь и говоришь: давайте наебку без наебки! А наебки без наебки быть не может. Система сама же в себе и заключает эту наебку. Получается даже не борьба с ветряными мельницами, поскольку последнее — дело благородное и не имеет отношения к политической жизни. А политическая жизнь — всегда вранье. И какое бы оно ни было — красивое, изящное, даже обаятельное, — это всегда вранье. Идти туда и говорить «давайте будем честными»? На мой взгляд, глупость. Да, сейчас протесты в центре внимания. Ксения Собчак вот любит быть в центре внимания. Ей не важно, что и как. Если завтра будет дико модно жрать говно, она первая, кто побежит жрать говно. Но этот центр быстро смещается. Сейчас белоленточники уже смотрятся смешно, не прошло и года.

Ну вот меня что конкретно не устраивает в политической жизни страны? То, что мне вывеску ресторана скололи, сбрасывая снег. И что мне делать? Я буду думать, как сделать вывеску поменьше, чтобы не скалывали. Буду приспосабливаться. Но я не буду устраивать пикет «Заебали скалывать вывески».

— Получается, что вы думаете только о себе, а о соседе уже не думаете?

— Так дело в том, что если каждый человек будет думать о себе — чтобы в ресторане было чисто, чтобы сырники не давали испорченные, — уже будет заебись.

— Последний раз на митинг выходили за отмену «закона Димы Яковлева».

— За это и я бы, честно говоря, пошел. Только, боюсь, воплями уже не поможешь.

Если ты так сильно переживаешь — нужно брать ребенка. Показывать собственным примером. Вносить общее в частную жизнь. А так, поорать, а ребенка не взять — пиздобольство получается.

— Немногие в России смогут содержать дауна. К тому же общество нетерпимое, среда агрессивная.

— А среда откуда? Среда — это мы все. Неспособные к восприятию правды другого, поскольку у каждого собственная правда. Потому что эти правды сталкиваются. Поэтому и среда такова. Среда — это мы: про нетерпимость для начала нужно понять кремлевцу с белоленточником.

— А можно договориться всем этим правдам?

— В XXI веке вряд ли. В XXI веке, когда настоящее сокращается до мгновения, когда протяженность настоящего очень коротка, любой прогноз будущего — это утопия, а любые скрепляющие идеи все-таки направлены в будущее, а с будущим большие вопросы не только у нас здесь, а вообще на планете.

Поорать, а ребенка не взять — пиздобольство получается.

— Хотя конец света не наступил.

— А это кто как считает. Я думаю, что конец света — личный выбор каждого.

— У вас наступил?

— У меня, думаю, где-то в двухтысячном.

— Что такого случилось в двухтысячном?

— Не знаю, такое ощущение.

— А что было после конца света?

— После конца света было все так, как есть. Нет, это я шучу, конечно. Все разговоры об общем конце, вся истерия, которая случилась, была подогрета социальными сетями. Ура, у нас есть что-то общее: кнопка «лайк». Или: поменяли интерфейс на Фейсбуке, кто-то этому рад, а кто-то не очень, но есть общее, связывающее всех. И конец света тоже должен быть общим. Не личный маленький конец света — как то смерть, а общий, если отключили Фейсбук. Отключение некоего большого общего, глобального Фейсбука — так современному обществу видится конец света.

— А у вас есть профиль на Фейсбуке, кстати?

— Нет. А зачем?

— Информацию получать.

— Фейсбук не дает никакой информации. Нюансы ничего не меняют в общей картине. Я месяца три жил без интернета. Полгода — без мобильного телефона. На практике доказано: от крупных событий я все равно не уйду, а некрупные меня не интересуют.

— Как можно жить без мобильного? А если вы куда-то опаздываете? Пробка?

— Да вряд ли. В моем мире пробок нет.

— Вы что, такой организованный человек?

— Я просто живу пешком. У меня все удобно устроено. Не бывает у меня пробок. Если срочно нужно куда-то звонить, я рассуждаю так: если через день это по-прежнему срочно — значит, важно. А если ты не позвонил, ты исключаешь суету. Поскольку очень много срочного, но не все срочное важно. Очень много выдается вовне какой-то совершенной чепухи. Вот сидим мы с условным москвичом. Приходим к выводу: творога нет. Москвич, он что сделает: «Смотри, я знаю одного чувака» — и тут же начинает звонить, даже если его не просили. Вы вот сразу: «А давайте я сырники сделаю». А не надо! Вас не просят! Это желание сделать мир лучше — оно меня несколько отпугивает, поскольку он с каждым таким движением становится все хуже и хуже (смеется).

— А я вот еще хотела спросить некстати — зачем вы снялись в сериале «Детка»?

— Ради наживы. Ну и потом, интересно попробовать, что такое сериал в плане производства.

— Сериалы смотрите?

— Нет! Не смотрю вообще! Вот моя жена Матильда смотрит, краткое конспективное изложение дает. Сериал — это долго. В России средняя продолжительность жизни мужчины — 58 лет. Когда мне смотреть сериалы? Мне осталось-то хуй да ни хуя. Мне кажется, мы живем в такое время, когда все жанры доживают. Проживаем эпоху нового старого. Мне неинтересно. Можно следить — а зачем? Вектор и направление мне кажутся ясными. Следить за конкретными поворотами — не хочу.

Я живу пешком. У меня все удобно устроено. Не бывает у меня пробок.

— То есть у всех жанров — конец? Никаких кульминаций или зарождений?

— Мне кажется, сейчас нет. И еще мне кажется, что в ближайшие лет десять случится какой-нибудь полижанр, полистиль, смешение компьютерной игры и фильма.

— Вам это будет интересно?

— Нет.

— А что интересно?

— Я сейчас читаю всякую околофилософскую литературу. Возвращаюсь к Бодрийяру. Путь такой: от Хайдеггера к Фоме Аквинскому, через схоластику и Ницше к Хайдеггеру, через Хайдеггера к Пармениду.

— То есть сидите дома и читаете?

— Ну да — это то, что очень просто, но ни у кого не получается.

— А вот у вас на «Рыбе» песня есть про 87-й год, когда вам было 15 лет. Вы что, так жили в пятнадцать лет? Три литра пива — и за город?

— Ну более-менее да. Шапки-петушки, ушанки — точно.

— Мы сегодня с приятелем смотрели вашу биографию, и нас поразило, что вы на радио «Модерн» промоушн-директором работали. Приятель сказал: Шнур, наверное, был тогда тихим, только в «Ленинграде» стал выебываться.

— Нет, я всегда выебывался. На радио «Модерн» ходил на работу с ирокезом, чем страшно удивлял всех сотрудников. У меня был свой кабинет! Зарплата хорошая. Это сейчас «промоушн-директор» звучит как оскорбление. А тогда никто не понимал, что это такое, и в этом вакууме можно было делать вообще все что угодно. Я выебывался как только мог. Радио «Модерн» было попсовой радиостанцией, а я брал и поддерживал «АукцЫон».

— Ну вы могли бы быть хотя бы ведущим!

— Как-то раз мы с моим другом Севычем на этом радио «Модерн» провели ночной эфир, который услышал какой-то стукач и падла. По-моему, я сказал «блядь», и меня оштрафовали на двадцать долларов. По тем временам для меня это были существенные бабки. Я подумал: а ну его на фиг, такое ведение. И вообще я на это радио «Модерн» пришел дизайнером.

— То есть вы — человек многих талантов, который может работать вообще кем угодно?

Шнур: Ну дизайнером — мог. Сейчас уже, боюсь, мало что сверстаю, поскольку техника шагнула вон куда.

Матильда: Но ты же все логотипы придумываешь! У меня балетная школа есть — Серега ей логотип придумал. Ты до сих пор промышляешь этим делом. Обложки все альбомов сам делаешь. Не отнекивайся.

Шнур: Ну логотип я могу придумать. А вот журнал бы уже вряд ли сделал. А тогда это была элитарная профессия: компьютеры были только на работах. Да и время такое было — только делай.

— Когда вы сказали, что ваш конец света наступил в 2000-м, я подумала, не начало «Ленинграда» ли вы имеете в виду. То есть в 2000-м заканчивается время цоевского героя и начинается время Шнура. Который уже не собирается умирать молодым.

— И вообще не собирается умирать (смеется). А был ли герой? Вряд ли я был героем 2000-х, хоть мне сейчас и пытаются прилепить этот ярлык.

— Так «Ленинград» же как раз тогда начался. Я лично помню первые концерты в 1999 году в «Свалке», где вы вдвоем с Вдовиным пели. Вас тогда вся Москва обсуждала.

— «Ленинград» был авангардом. Мы ходили туда, куда было нельзя. Ели те грибы, которые считались несъедобными. И все смотрели на нас с ужасом и говорили: «Блядь, они еще, сука, живы». Казалось, люди так не живут. Это было самоубийство.

— Вы и правда так жили, как пели?

— Абсолютно. Ни слова преувеличения. Все, в том числе и я сам, конечно, были в ужасе оттого, что это так долго длилось. А истинным героем начала двухтысячных, на мой взгляд, стал «Мумий Тролль». И Земфира. Которые не были ни авангардом, ни пробитием стен. В них не было ничего нового — ни в эстетике, ни в материалах, которыми они пользовались. Это был настоящий серьезный мейнстрим. «Ленинград» — не мейнстрим даже до сих пор.

— А где граница мейнстрима и авангарда? Если на концерт авангардной группы приходит больше, чем к поп-звезде?

— Жанровая граница не зависит от количества аудитории. Вопрос с принадлежностью к мейнстриму можно поставить так: является ли это общим местом? Земфира — да, общее место. А «Ленинград» общим местом быть не может. Потому что это неудобно. К этому неудобно подойти. Неудобно сказать, что это твое общее место.

Можно еще брать классификацию, которую я очень люблю, — все привязывать к автомобилестроению. Земфира и «Мумий Тролль» — это автомобиль «Маруся», собранный нашими умелыми ручками из западных запчастей. Садишься в него и понимаешь: «Да, конечно, но ни хуя не Ferrari». А «Ленинград» — это турбированный «Запорожец». Причем у которого западают тормоза. Понятно, что на работу на нем ездить ты не будешь. Он как водка — должен присутствовать в жизни, но не должен быть постоянным.

— Про «западают тормоза»: у меня ощущение, что у вас с тормозами все в порядке. Что в какой-то момент произошло это разделение с лирическим героем: он все бухает, а вы уже давно нет.

— Даже и герой уже давно нет — уже нет того самоуничтожающего бухача. Был лозунг, распространенный в эпоху перестройки, — «культура пития»: так вот, на альбоме «Лютик» все приведено в соответствие с этим лозунгом. Все выдержано в ресторанно-кофейном ключе. Уже не парадняк и не из горла, другая эстетика. Сейчас я сочиняю другие вещи. Мне сложно притворяться. Песню «Алкоголик и придурок» я выкинул из нашего исполнительского репертуара лет эдак пять назад. Мне ее уже не спеть.

— Журналист Максим Семеляк когда-то сказал, что вы — единственная рок-звезда в России. Интересно, как вы к этому определению относитесь.

Шнур: Рок перестал существовать, как только стал жанром. Рок жил, когда был набор инструментов и не было правил, и никто его не называл «роком». Как только его определили как «рок», он сразу кончился. Его зажали, вогнали в рамки — и он кончился как нечто живое. Рок-звезда — это модель поведения: в 68-м году хуй ее, эту рок-звезду, знал, что она выкинет. Это было впервые, чистейший эксперимент. А сейчас есть некая модель: я буду блевать на сцене — значит, я суперстар. Но дело в том, что это уже не особенно работает, поскольку и не ново, и не является авангардом. Лучше всего сегодня воспринимается то, что я определяю как «новое старое». Новое — но такое, как раньше.

Матильда: Семеляк вот написал: «Настоящая рок-звезда олицетворяет секс и идиотизм». И Серега тут же сказал: «Ну тогда это я!»

Земфира и «Мумий Тролль» — это автомобиль «Маруся», собранный нашими умелыми ручками из западных запчастей. Садишься в него и понимаешь: «Да, конечно, но не Ferrari». А «Ленинград» — это турбированный «Запорожец». Причем у которого западают тормоза.

— А Pussy Riot — рок-звезды?

Матильда: Уж точно не «секс и идиотизм».

Шнур: Pussy Riot — мощнейший художественный жест. Сильный. Как хороший модернизированный танк Т-84. Но за добро он или за зло, я не знаю. И какая у них правда — не знаю.

— Но они — панк-группа?

— Нет, конечно. Назвались панк-группой, чтобы быть более-менее определимыми. Меня больше смущает название «панк-молебен». Страшное слово. Молебен не предполагает панка. Молебен — это исключение панка из жизни. Панк — это кавычки. Это «как бы». Как бы молитва — значит, это не очень молитва. Вот это страшное слово.

— Так она же и есть не очень молитва.

— В том-то и дело. У нового поколения произошла десакрализация сакрального. Была сделана попытка расколдовать заколдованное.

— Но такие попытки же время от времени делаются?

— В России такие реакции на сакральное, памятуя начало прошлого века, происходят время от времени. Но сакральное всегда сильнее. В этой стране точно. Так было и будет. Может даже не проявлять себя в жизни как сакральное. Но таким и останется.

— Смешная получилась история ссоры с Нойзом в песнях. Сначала вы на него наехали, потом он на вас.

— Да я песню «Химкинский лес» писал вообще не про него. Это был пример песни о текущих событиях, которые можно перерабатывать и таким образом зарабатывать деньги. Не самый глупый человек Быков взял это на вооружение: так появился «Гражданин Поэт». То есть песня «Химкинский лес» — о проекте «Гражданин Поэт», которого еще тогда не было, но я его предрек. А вовсе не наезд на Нойза. По какому поводу нам с ним ссориться?

— Ну он вроде как нахамил.

— Он нахамил, да.

— А ему потом Барецкий в ответ нахамил.

— Которого тоже никто не просил. Все пошло само по себе. Когда все скатывается в «цеплялки», понижается, как вы говорите, «дискурс». Ты пидорас, а ты хуйло — спор закончен. Что хотел сказать, по итогам никто и не помнит.

— Ну вот смотрите, что сделал Нойз: он собрал все возможные предъявы «Ленинграду». Первая — «нет, чтобы просто орать “хуй” в микрофон» — что популярность «Ленинграда» держится на эпатировании матом.

— Все предъявы — общественное мнение, которое формируется с помощью социальных сетей и кухонных разговоров. А что такое общественное мнение? Миф, который никто не проверял. Но если ты немножко отстраняешься от общественного мнения, то начинаешь задумываться. Не хочу разводить апологетику, но группа «Ленинград» существует 16 лет. И допустить, что мы все время поем «хуй» с одной и той же интонацией в разных тональностях… это просто реально заебет. На одном «хуе» ты шестнадцать лет вряд ли продержишься. Ну или народ, значит, такой тупой, что ему только «хуй» давай…

— Второе обвинение — «главное — купить на “Ленинград” билеты» — в том, что вы очень расчетливы.

— Я принимал бы любые обвинения и от Нойза, и от Юрия Шевчука по этому поводу. Только, братцы, не продавайте тогда билеты на свои концерты! Давайте будем на равных! Почему вы на свои продаете, а мне кидаете предъявы? На мои концерты билеты дороже? Так сделайте так, чтобы на ваши концерты тоже билеты были дорогие, я не против.

 В России сакральное всегда сильнее. Так было и будет.

— А как вы с Нойзом помирились в итоге?

— Я на собственный день рождения позвонил ему поругаться — но с той стороны услышал какую-то вменяемую речь. Поэтому поругаться не получилось. В следующий раз мы увиделись уже у меня дома. Нойз — талантливый человек. Но — не мое. Из-за больших объемов текста, из-за тем. Я считаю, что все высказывания на политические темы в русском роке начаты и закончены в песне Бориса Гребенщикова «Козлы». Как только хочешь сочинить политическую частушку — поешь себе под нос песню БГ «Козлы» и говоришь: «Все, заебись, больше ничего сочинять не надо».

— Вы считаете себя удачливым бизнесменом?

— Нет. Я всегда пытался воплотить простое человеческое стремление «работать меньше, а получать больше» — вот что двигало мной в проекте «Ленинград» всегда. Когда я все это произношу, то понимаю, что «творческая интеллигенция» впадет в ахуй и закричит «так нельзя». Но просто они не очень честны к себе. Не задаются вопросами о том, как ты сам живешь и что тобою движет. А если дойти до конца и понять механизмы устройства, то, конечно же, это так.

Удачливый бизнесмен — тот, который купил акции какого-то малого предприятия по производству хуйни и эта хуйня через пять лет стала стоить пиздец сколько. Вот это — удачливый бизнесмен. У меня такой удачи не было.

Хотя, конечно, группа «Ленинград» похожа на такое предприятие по производству говна, которое в определенный момент стрельнуло. Если бы я был сугубо акционером этого предприятия — я бы назвал себя удачливым бизнесменом. А так скорее всего я управляющий.

— Почему не владелец? И кому тогда принадлежит «Ленинград», предприятие по производству говна?

— Господу Богу, конечно.

источник: colta.ru

Закладка постоянная ссылка.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>